Вы вошли как Гость
Группа "Гости"Приветствуем Вас Гость!
Четверг, 17.08.2017, 22:16
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Наш опрос

Оцените наш сайт
Всего ответов: 413

Поиск

Погода в Колежме

Статистика сайта

Главная » » Колежма в худож. литературе

Вагин А.В. Поморский берег

ВАГИН Александр Владимирович

Родился в 1957 году в Казани в семье научных работников. Закончил биолого-почвенный факультет Казанского университетата по специальности «зоология беспозвоночных». В 1979 году поступил на работу во Всесоюзный научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО). Участвовал в морских экспедициях к берегам Антарктиды для изучения биологии, определения запасов и меры возможного изъятия промысловых беспозвоночных Южного океана, а также промысла ластоногих. С середины 90-х годов работает в прибрежных водах Сахалина и Камчатки, изучает биологию и распределение некоторых видов промысловых крабов. Автор ряда научных публикаций по биологии промысловых беспозвоночных Антарктики и Дальнего Востока, питанию ластоногих Южного океана, сезонному распределению летающих птиц Антарктики. Живет в Москве.

Вагин А.В. Поморский берег // «Охотничьи просторы». Литературно-художественный альманах. – 2003, № 2(36), с. 34—48


Поморский берег

Светлой памяти

Василия Григорьевича Легкого и
супруги его Анны Николаевны
посвящается.

Бородатый шофёр грузовика с фанерной будкой получил мешки с почтой, подобрал на железнодорожной станции Сумпосад несколько пассажиров, и мы отправилась в путь. Сначала грунтовая дорога шла по ровной тундре, затем машина надсадно ревела, преодолевая крутые увалы. Проехали вдоль нескольких небольших озёр, по сырым осенним перелескам, быстро прокатили по ровному песку бывшего военного аэродрома, заросшего молодым сосняком, протряслись по старым гатям, мимо метеостанции и, наконец, остановились в центре старинного села.

В очередной раз я приехал к своему старшему товарищу, коренному помору, порыбачить, поохотиться, да и просто пожить на островах в свое удовольствие. Василий Григорьевич все это тоже очень любил и всегда составлял компанию. Даже поджидал меня к осени для совместной поездки.

Мы познакомились в 1982 году. Тогда после длинного морского рейса под Антарктиду трое молодых научных сотрудников решили провести отпуск на Белом море. Хотелось после железного парохода, непрерывного шума и тесноты кают пожить свободно и раскованно на морском берегу. У всех нас свежи были воспоминания о замечательных студенческих практиках на биостанциях в Кандалакшском заливе. И вот мы решили снова побывать в беломорских краях.

Рыболовецкие колхозы в тех местах держат на побережье избы с печью и нарами, для зимнего промысла наваги и камбалы. Сами поморы зимой добираются туда на санях по льду, а в последнее время на «Буранах». А летом, в пору сенокоса, по морю на лодке. В остальное время избы пустуют. Мы кочевали по берегу пешком с рюкзаками от избы к избе. Жили в них по несколько дней. Затем переходили в следующую. Попутно охотились с одноствольной курковкой, собирали грибы и ягоды. Не имея лодки, рыбу ловили с берега продольником, выставляя этот род перемета по полному отливу.

Через три недели закончились покупные продукты. Кроме того, один из нас торопился на работу в Москву. Решено было, что я пойду провожать отъезжающего до первого населенного пункта, закуплю там продуктов и вернусь.

Шли мы по морскому берегу и по моховым болотам с раннего утра. Поздно вечером добрались до старинного поморского села Колежма. Магазин был уже закрыт. Надо было где-то устраиваться на ночлег.

На мосту стоял невысокий плотный мужчина в болотных сапогах, и что-то разглядывал в бинокль. Поздоровались. На мой вопрос, где можно переночевать, гордо ответил, что у них в любой дом пустят, и пригласил к себе. За ужином и разговорами засиделись допоздна, а утром, по приливу гостеприимный хозяин отвез меня на лодке обратно, почти до места. Не пришлось с тяжелым рюкзаком весь день чавкать по болотам, огибать глубокий морской залив. Высадив меня на каменистый берег, он поспешил назад, чтобы с тем же приливом успеть вернуться в деревню. С этого началась наша замечательная дружба с Василием Григорьевичем Легким.

Хорошо помню чувство радости и свободы в тот день. Важная миссия почти выполнена, до поджидающего меня друга осталось пройти километра четыре по пустынному берегу. Погода замечательная: дождя нет, ни жарко, ни холодно. За спиной тяжеловатый, слегка булькающий рюкзак, на шее чужая одностволка, кстати, и без документов. Вокруг ни души, идется легко, и совсем не помешал суровый завтрак, принятый в лодке, состоящий из полкружки водки и пряника. Черный тетерев взлетел прямо из-под ног. По горячке больно ударил себя по скуле, срывая ружье, и, конечно, промазал. Но настроение в тот день испортить было невозможно.

Потом больше десяти лет мы приезжали в Колежму в разных составах, с друзьями, и с детьми. Иногда весной, а чаще всего осенью. Были пешие маршруты по берегу, но больше помню, как выходили в море под мотором и парусом на одной из лодок Василия Григорьевича и кочевали по бессчетным островам Онежской губы. Были замечательные встречи с москвичами и ленинградцами – тоже любителями путешествий. Василий Григорьевич всегда был нашим покровителем и зачастую гидом.

Поморское село стоит в устье Колежмы. Выйти в море можно только по приливу. Вверх по течению реки растянулось почти две сотни больших рубленых домов. Каждый путевый хозяин тут имеет одну или две деревянные лодки. Мужики, кажется, всю жизнь ходят в болотных сапогах. Здесь принято на улице здороваться со всеми, даже с незнакомыми. И до последнего времени в селе почти не воровали.

Василий Григорьевич любил говорить:
– Саня, у нас воровливых нет. Если кто заведется, мы его веслом по башке – и в залив.

Это, конечно, больше бравада, но все же... Дома особо не запирали, а моторы с лодок никто не снимал, правда, бензин прятали под замок.

Приезжая сюда из разоренной средней полосы, сразу чувствуешь большую разницу и в быту, и в людях. Все-таки много значит, что в этом селе люди живут почти пятьсот лет, знают свою и чужую родню до пятого колена и то, что здесь никогда не было ни крепостного права, ни завоевателей. Кроме советской власти, конечно.

На улице зябко, а в доме Василия Григорьевича тепло и очень уютно. Русская печь недавно выбелена, полы выкрашены. Кругом чувствуется устоявшийся порядок. Хозяйка Анна Николаевна без суеты и лишних слов готовит. Заворачивает в тесто мелкую треску и сует в русскую печь. А оттуда вынимает запекшийся рыбник и подает нам на стол. Очень вкусно! Празднуем мой приезд. Вторая бутылка коньяка на исходе. Василий Григорьевич малость захмелел, пристукивает здоровенным кулаком по столу:
– Молодежь с нас пример должна брать. Мы воевали! Колхоз подымали!

Бабушка, как называл жену ВГ, не отрываясь от печи, чудесным северным говорком спокойно вставляет:
– Не с кого им пример-то брать. Вы же колхоз пропили', да проблядовали. Ешь, Саша, ешь!

Дед поясняет:
– Бабушка смотрит на меня, как Ленин на буржуазию.

После ужина выходим прогуляться по деревне, и продолжаем, разумеется, разговор «за жизнь».

Первые годы я рвался уйти в море в день приезда. Неудобно было обременять людей. Потом понял, что это просто неприлично. Надо отпраздновать приезд, пройтись по деревне, может, в бане помыться, переночевать, а потом уже можно в море собираться.

На следующее утро встаем рано. Сносим в лодку теплые вещи, пресную воду, продукты, ружья, бензин. Василий Григорьевич покоя не знает.
– Саня, идешь в море на день, бери на неделю! Так мать учила.
– Запас кармана не имеет и хлеба есть не просит, монах хоть с роду не ку-ку, а хер в кармане носит.

Постепенно к избушке, где ВГ хранит моторы, сети и прочее лодочное имущество, начинают стягиваться знакомые поморы. С удовольствием жму тяжелые крепкие руки. Развожу лабораторный спирт коричневатой торфяной водой из речки "под широту”- градусов на шестьдесят. На верстачке, раздвинув железки, режу хлеб и сало. Тесная будка всех вместить не может. Принимаем гостей по очереди.
– Степан Федорович, ну-ка зайди, поздоровайся с Саней.
– Выпил? Ну, иди курить на бревна.
– Фролов, теперь ты.

Подняв стопку почти с каждым, тоже вылезаем на бревна. Северное утро теперь выглядит совсем по-другому. Стало значительно теплее.

Скоро будет полный прилив. Идем в дом попить чаю перед отъездом. Бабушка смотрит довольно сурово: видела из окна наш первый завтрак. Говорит строго:
– Дед, ты пьяный. Море-то пьяных не любит.
– Саша, за руль-то сам садись! Ветра сегодня много, наполивает вам.

С ней не поспоришь – всю жизнь на море. Во время войны рыбачила, наравне с мужиками на Мурмане – ей было тогда восемнадцать. Даже за борт один раз волной смыло, бригадир за ворот багорком вытащил.

Спускаемся по течению малым ходом.
На здании правления колхоза транспарант: « Вы уходите в море. Удачи вам!»
Местные шутят, что зря написали. Когда бригада идет на промысел, прочитать это пожелание все равно никто не может. Пьют здесь, действительно, крепко. Говорят даже, как-то был случай: двое ехали в лодке, один выпал, а другой не заметил…

Наконец, вышли в море. Простор, чист и прозрачен воздух, над горизонтом плавают острова. Рефракция или интерференция, никак не могу запомнить, но душу сладко щемит.

Сидим на корме. Я – на моторе, ВГ отчерпывает воду и по десятому разу рассказывает историю здешних мест, названия островов, интересные случаи. Все это я давно уже знаю, но слушаю его без раздражения, как песню. Ведь слушаем же мы ”Что стоишь, качаясь...” всю жизнь, и не надоедает.

– Саня, давай по сто граммов для сугрева?

– Конечно, давай, дорогой Григорьич! Вот и пряник на закуску в кармане нашелся.

Идем широкой протокой между лесистыми островами.
Здесь проходили мы как-то ранней весной, еще лед по морю гоняло. Ночи, правда, уже белые были. Кругом радостное оживление, разной птицы полно. Холодно еще – в лодке сидели в тулупах и валенках. Василий Григорьевич задремал на носу. Низко над головой прошел запоздалый табун гусей. После удачного выстрела один шлепнулся недалеко от лодки. ВГ проснулся, спрашивает:
– Убил?
– Убил.
– Ну, очень хорошо сделал.

Подобрали гуся, едем дальше. А отлив идет вовсю. Килем дна касаться стали. К берегу подойти уже не успеваем. Пришлось мотор вырубить, чтобы не запороть. Посидели, покурили. Я пока гуся разобрал. Вода вокруг нас совсем ушла. ВГ выпустил щенка Альбатроса побегать. Достал из лодки смолистую чурку, расколол и запалил костер прямо на обсохшем морском дне. Повесили чайник и котел с гусем на огонь. Спешить нам некуда: весна, светло, доедем хоть днем, хоть ночью.

До прилива еще далеко. Решили сходить на соседний каменистый островок, посмотреть чаячьи гнезда. Альбатрос за нами бежит. Чайки, крачки на нас пикируют, гадят, орут. ВГ быстро набрал полную ушанку пестрых яиц. Вдруг заметили гагу на гнезде. Сидит совсем близко, но не улетает.
Тут дед совсем умилился:
– Современные матери, Саня, должны с этой птицы пример брать – сама пропадает, а детей не бросает!

Потом топнул ногой.
– А ну, пошла прочь!
– Саня, бери яйки, не стесняйся – она еще посодит. Мы же здесь жизнь живем, следим, чтобы птица совсем не перевелась.

Вернулись к лодке, поправили костер. Выпили под сырые яйца. Потом от гуся отрезали и под горячее темное мясо еще добавили. Время летит быстро. Пока чай пили, смотрим – прилив идет. Альбатроска по воде зашлепал. Пересадили его в лодку. Вскоре нас сняло. Завели мотор, и пошли дальше. Вот она – Воля-то где!

Тогда была весна. Сейчас осень. Но тоже очень хорошо.

Наконец, подходим к своим любимым избам на Мягострове. За три часа в лодке сильно застыли. Первым делом затопляем печь.
«На печи за трубой и климат другой…» Привычно устраиваем быт. Заношу в избу ружья, теплые вещи, распаковываю продукты. ВГ на берегу колет на ночь сыроватые чурбаки. Пыхтя, приговаривает: «Елку-в щелку, сосну-в сук, так скорее наколешь».

На следующее утро иду в лес на охоту. ВГ напутствует
– Сходи, сходи – по охоте жопу мять.
Глубинный смысл этого выражения понимаешь, когда начинают болеть ягодицы после непривычной ходьбы по мягким болотным кочкам.

Мягостров большой. Есть леса, болота, замшелые гранитные скалы. Здесь живут и медведь, и лось, а больше всего боровой птицы. На нее я, в основном, и охотился. Хотя были, конечно, и более масштабные планы. Один раз вернулся из леса, говорю, мол, свежих следов медведя много на другой стороне острова. ВГ отвечает философски:

– Да, он там всегда берег патрулирует, падлой питается – иной раз тюленя дохлого найдет, а однажды дохлую белуху килограммов на восемьсот в лес затянул. Мясо у него невкусное. Вот тот, что в бору живет – другое дело. А вообще-то, Саня, надо же медведю где-то ходить! Увидишь Михайла Иваныча, не трогай. Пальни в воздух – он сам уйдет.

По отношению к лосю он был настроен менее дружелюбно. Часто собирался покараулить его на звериной тропе. А если поймают на браконьерстве, объяснял он, буду, мол, говорить, что старый, ветеран, из ума выжил – много не дадут.
– Вот у нас дедка Зуев был, высокий такой старик. У него ребра еще в русско-японскую войну перебиты были. Первый охотник на лосей. Так он их столько побил – страх. Мясо большими кусками опускал в воду. В студеном ключе оно хранилось неделями. Иногда, бывало, по две штуки в день добывал. Собачка такая невидная у него, а как пойдет по следу – только держись. Дедку сколько раз поймать пытались. Даже дома в деревне мясо искали. Его тогда бабка спасла. Чугунок с мясом из печи вытащила, длинной юбкой накрыла и сидит- прядет, не подает вида, что жарко. Так и не нашли.
Но один раз все же поймали. Суд был. Штраф дали. Прокурор спрашивает его:
– Ну что, дедушка, больше стрелять не будешь?
А дедка Зуев говорит:
– Если лося в лесу встречу – вряд ли удержусь.
– Так что, Саня, ты, как хочешь, а я влагаю пулю!

Но мне и без зверовых охот было хорошо целыми днями бродить по безлюдному острову. В начале осени там полно черники, брусники и клюквы. Всегда можно подкормиться. И, наверное, главное, что ты не слышишь чужих выстрелов, и твоих никто не слышит. Это создает у городского человека, привыкшего к тесноте и шуму, особое, редкое настроение.

Никогда из леса я не возвращался пустой. Бывало, проходил многие километры, но пара тетеревов, тройка рябчиков, а иногда и глухарь обязательно бывали в нашем котле. ВГ всегда радовался моим трофеям. Сам он, пока я ходил на охоту, собирал и сушил на берегу водоросли. Это приносило ему вполне приличные заработки. .

Сухие водоросли перерабатывал Архангельский комбинат. Из них получают агар-агар – ценный продукт для производства мармелада, пастилы и подобных изделий. Ходили слухи, что также из агара делают какую-то присадку к ракетному топливу. Кажется, военное ведомство тоже подкидывало какие-то деньги, что определяло высокие приемочные цены на водоросли в то время.

Приятно после леса развесить у горячей печки штаны, сапоги и портянки, а потом развалиться на нарах, подремать перед походом на вечернюю зорю. В это время ВГ обычно читал газеты и журналы, специально прихваченные из деревни. Надо сказать, что выписывали они тогда с бабушкой тринадцать периодических изданий, включая ”Огонек” времен Коротича.

– Ты гляди, Сталин – кака' гадина был, а я, дурак, на фронте кричал – За Родину, за Сталина! Вот одного не пойму. Ведь вокруг столько генералов было, неужели застрелить его некому было?

Более прочего деда возмущали репрессии среди военных. Как многие фронтовики, он был поклонником маршала Жукова. Перечитывал его мемуары и спрашивал, будет ли ему поставлен памятник?

Однажды к острову штормом прибило старый раздолбанный буксир, сорвавшийся с якоря. Где-то он был артиллерийской мишенью. Во время отлива обнажился мощный бронзовый винт. ВГ попытался его снять, но выбить шпонку не удалось. Пришлось пилить гребной вал. Отечественные ножёвочные полотна сломались одно за другим. Затем подошел прилив. Дед терпеливо дождался нового отлива, заправил в ножовку самое лучшее – финское полотно и за полтора часа, без перекуров перепилил толстый гребной вал. «Трофейный» винт, с клеймом завода Орджоникидзе от 1936 года, он в одиночку, с большим трудом затащил в лодку и увез в деревню. Говорил, что если будут делать памятник Георгию Константиновичу в Москве, передаст винт на это дело безвозмездно.

В избе понемногу темнеет. ВГ с трудом дочитывает статью про летчика Байдукова.
– Тут, Саня, интересно пишут, я тебе отложу.
Не переставая читать, он ровно отрывает поля этой же газеты, наощупь из объемистой банки с надписью "Греча” извлекает щепоть махорки и ловко сворачивает самокрутку.

Дед всегда уважал махорку, считал, что она отпугивает гнус и "комарщиков”. За годы нашей дружбы менялись лодки, моторы, бензопилы, сапоги, одежда, ножи, фонарики, водочные этикеткики, но квадратная алюминиевая банка "Греча” сопровождала его в поездках неизменно. Кроме россыпной махорки там лежало запасное стекло для керосиновой лампы, спички, а на дне обычно была прикопана пара красных десятирублёвок - так, на всякий случай.

Солнце долго ползло вдоль горизонта и наконец опустилось к далеким островам, и мне пора идти на вечернюю зорю.

Сижу в засаде среди редких кустиков лицом к закату. Рядом с морем в низкой траве несколько мутноватых луж. Здесь днем я заметил утиный помет. Сзади по кустам шарит холодный ветерок. Рассеянно оглядываю вечернее небо. Есть время подумать о вечном. Незаметно подкатывает светлая тоска по родным и близким, оставленным в очередной раз в Москве. Заря постепенно гаснет.

Неожиданно совсем рядом в лужу шлепается чирок и сразу улетает. Этого я прозевал. Стайка уток издалека предупреждает меня кряканьем. Стреляю дважды. Одна упала в темноту. Нахожу ее с большим трудом. Утки пока мало, северная еще не подошла. Уже совсем темно, стрелять невозможно. Беру скромный трофей, иду домой, нащупывая ногами тропинку.

Издалека слышу Высоцкого – ВГ без транзистора не ездит.
В избе жарко натоплено, дверь открыта, горит керосиновая лампа. Дед разговаривает с псом:
– Альбатроска! Глупо ты место.
Пёс вежливо лежит в прихожке положив на порог только лапу и голову и щурится на хозяина.

На ужин доедаем дневной суп из тетерева. Ну, и сто граммов, конечно. На улице кромешная тьма. Наша керосинка – единственный свет на всю округу. Слушаю рассказ ВГ о том, как соловецкие монахи освоили эти края, поставили на островах церкви, лечили и просвещали народ. "Наш колежомский мужик, - рассказывал он, - в детстве постоянно болел, мать его в монастырь лечить отдавала, там его выходили, образование дали, да так на всю жизнь к порядку приучили – он даже в море собирается, и то всё по списку с собой берёт”. Позднее коммунисты переделали Соловецкий монастырь на свой лад. В Мягострове в тридцатых годах тоже был устроен один из участков Сороклага. Заключенных пригнали зимой длинной темной колонной по морскому льду. Потом они несколько лет валили и сплавляли морем лес для Беломорканала. Сейчас сохранились только развалины деревянных построек, заросли одичавшей малины да сгнившие поленницы дров под толстым слоем мха. Лес вырос снова.

Утром встаем рано, надо поставить сети по отливу. Заодно ВГ покрепче утапливает лодочные якоря в морское дно:
"Море бывает матерью, а бывает и мачехой”.

Собираюсь в лес за брусникой. Дед напутствует:
– Комар теперь не обижает, ему век вышел, гляди только, чтобы змей тебя не оклевал!

Не любят здесь ползучих гадов. Я хоть и биолог, но тоже не люблю. Внутри что-то мерзко сжимается, когда неожиданно встречаюсь с гадюкой.

Поднимаюсь по южным склонам горушек. Здесь брусника терпкая, темно-вишневая. Висит большими гроздьями, брать ее легче, чем в густом лесу. Ягоды дробно стучат о дно ведра, и вскоре там уже лежит толстый слой.

Сейчас благодатное время в северном лесу. Первые морозцы, действительно, побили почти всех комаров. Ягода стала сладкой, но еще не осыпается.

Ведро набралось скоро, практически на одном месте. Теперь можно подремать на осеннем солнце, раскинувшись на сухом ягеле, посушить сапоги и портянки.

Сам не заметил, как заснул. Просыпаюсь от холодка, солнце переместилось за деревья. Удивленно и радостно оглядываюсь, что-то неуловимо изменилось вокруг. Вернее изменился я сам, тихо растворившись в северном лесу. Наконец спало суетное напряжение городской жизни. Глаз приобрел зоркость. На душе светло и спокойно. Такой миг всегда наступает неожиданно, но, кажется, именно ради него ты и ездишь сюда.

Обстоятельно наматываю подсохшие портянки, натягиваю болотники. Кажется, где-то далеко говорят люди. Прислушиваюсь внимательно. Как будто голоса становятся ближе. Потом замечаю высоко в синем небе первый табун гусей. За ним еще и еще. Значит, на севере уже настоящие холода. Скоро может начаться массовый перелет.

Завязываю полное ведро марлей, чтобы не насыпался лесной мусор, и спускаюсь напрямик к дому. По дороге вспугиваю выводок рябчиков. Конечно, жалею, что не взял с собой ружье. Но оно всегда так мешает собирать ягоды.

ВГ встречает меня у избы, одобрительно оглядывает ведро.
– Бойко, Саня, бойко. Не видал ли змея какого?

После чая сидим на берегу моря. Я не спеша перебираю ягоду. Дед курит. Рядом на вешалах ровным слоем сохнут коричневые водоросли – результат его дневного труда.

Море постепенно отходит, обнажая серый гранитный песок и камни, заросшие водорослями. Над водой показались колья и верхние подборы наших сеток. Захватываем корзинку, идем снимать рыбу. Пропустить момент нельзя – улов заметят и расклюют чайки. Впереди уверенно бежит Альбатрос.

Навага уже уснула, а живучая камбалка мелко бьется у нижней подборы. Чистим сетку от водорослей и выпутываем всю рыбу, мелкую дед откидывает обратно в море, беззлобно приговаривая:
– Тебя то кой хер понес? Расти еще.

Оставляем сетки на следующий прилив. Так они и будут работать два раза в сутки, пока не поснимаем их перед отъездом.

Бросаю в кипящий котел пошкереную рыбу. Через пять минут уха готова. Камбала дала бульону почти зеленый цвет. Картошку мы добавлять не любим, если только когда рыбы мало, а едоков много.

Разливаем уху по кружкам – так вкуснее есть.
– Ну что, Григорьич, за рыбалку?
– Давай, Саня, своим трудом рыба поймана, в городе живую не поешь.

Необыкновенно вкусна некрупная беломорская рыбка.
Закрепляем успех еще два раза. Наконец Григорьевич отваливается от стола.
– Саня, ешь так, чтобы только дыхать можно было, а я наметался, спасибо.

Закуривает. Чай будем пить позднее. Сейчас тяжело.

После адмиральского часа принимаю решение не ходить на вечернюю зорьку – утки мало, ветер поднялся, да и уха в котле так соблазнительно застыла.

Пока затапливали печь, стало темно. Море бьется у самой избы. Хорошо, что не пошел. "На печи, за трубой...” Принимаем еще по "сто граммов”, я в охотку закусываю холодной ухой. Дед пьет чай.

Рассказывает:
– В этой избе, как раз, был случай. Наш деревенский мужик в армии служил прапорщиком. Приехал в отпуск. Канистру – 10 литров спирта с собой привез. Пили они сперва в деревне, потом надоели бабам. Их гонять стали. Тогда мужики подались на острова. Были и в этой избе. Хотели дальше кочевать, а один больше других выпил, спит.
Будили, будили – никак. Налили ему кружку спирта на опохмелку, записку оставили и уехали.

Степан проснулся, никого нет – значит бросили!
Обиделся. Выпил спирт, сел в свою лодку, отпихнулся от берега и вырубился. Пока спал, далеко унесло. Очнулся – в открытом море. Еды нет, воды нет, бензобак пустой, курить нечего.

Но помора так просто не возьмешь. Через день прибило его к какому-то незнакомому острову. Нашел там пресную воду и сушеную рыбу. Людей, правда, никого не было.
Переночевал в избушке. На утро Моряна ударила - северный шторм попутный. Он парус поставил и правит веслом в родные края. В открытом море лодку с проходящего судна заметили, подвернули к ней. Думали, наверное, кораблекрушение где-то было. Спрашивают, помощь, мол, нужна? Степан говорит: «Нет, не нужна». На борт к ним подниматься не стал, попросил только курево бросить. На том и расстались.

На седьмой день, как мужики его на острове оставили, Степан заруливает в деревню под парусом. Там его некоторые уже похоронили. А он цел, невредим.

Долго еще потом пьем чай, разговариваем. ВГ толково расспрашивает про мою жизнь в Москве, про общих знакомых, и про наши экспедиции к берегам Антарктиды. Слушает очень внимательно, потом заключает:”Собрался в море – ищи товарищей лучше себя! Так наши деды говорили.”

После выходим проверить лодку. Мощный фонарь выхватывает из темноты ныряющий на волнах корпус – все в порядке, якоря держат надежно. Кормим Альбатроса остатками ухи, наконец, гасим лампу. Ложусь поверх спальника – в избе жарко натоплено. Дед давно заснул, а я лежу, слушаю шум прибоя и догорающую печку.

Утром ветра, как определил Григорьич, "безобразно много”. После чая сразу ухожу на охоту. В такую погоду в лесу шумно, и дичь подпускает ближе, чем обычно.

Иду вдоль края верховых болот. Выбираю подветренную сторону. В некоторых местах идти трудно, багульник по пояс. Запах дурманящий. Попутно ем терпкую бруснику. С потом быстро выходят остатки вчерашнего хмеля. Прохожу красивые лесные поляны с черничным подлеском. Под ногами нетронутый ковёр из ягод и мхов такой красоты, что ступать иной раз неудобно, жалко мять. Полной грудью вдыхаю прохладную лесную свежесть. Идти становится легче. Давно заметил – если лес начинает нравиться, это верный признак, что скоро будет дичь.

Действительно, сзади меня с треском срывается глухарь. Стреляю с разворота, почти не целясь. Мощный петух падает замертво. Заряд семерки зашел под перо с небольшого расстояния. Подбегаю к добыче и только тут замечаю, что сердце у меня радостно колотится.

Посидел, успокоился, рассмотрел краснобрового красавца. Подвязал его за шею и ноги так, чтобы было удобно нести за спиной, как небольшой рюкзак. Можно поворачивать домой, но решаю еще пройтись по знакомым местам, и непременно залезть на какую-нибудь высокую сопку. Дичи там никогда не бывает, но зато открывается замечательный вид. У ног лежит остроконечная северная тайга с кострами желтых берез. Дальше, за увалами, серое штормовое море и полоса матерого берега на горизонте.

Моряна не утихает, но лес шумит весело. Значит, будет хорошая погода.

У ВГ тоже удачный день. Шторм набросал новую партию водорослей. Дед подбирает их целыми гирляндами. Торопится, потому что в следующий прилив все будет перемолото волнами. Все вешала уже заняты, и рядом лежит приличная копна мокрых коричневых водорослей.

Категория: Колежма в худож. литературе | Добавил: jurist (23.01.2010)
Просмотров: 1472 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0